Уметь помнить, уметь удивляться. О телефильме "Жили-были"

1978, «Телевидение. Радиовещание» №3
"В воспоминаниях улучшают свое прошлое. Попробую без лип. Меня зовут Виктор Борисович Шкловский. Я – сын учителя. Мне 84 года".
 
С этих слов начинается фильм. В любой из пяти укороченных фраз можно узнать автора. Кто не знает этот стиль, где мало запятых, ценится краткость строки, внезапность точки и блеск парадокса? Но вот эти фразы рождаются при нас, обращаются к нам прямой речью, экран дает рассмотреть во всех подробностях лицо, момент рождения мысли, наконец, чувство, ее сопровождающее… И думаешь не о забавностях стиля, а совсем о другом.
 
Одних людей время меняет до неузнаваемости, других будто консервирует. И тот и другой вариант слегка пугает. Стареть, видимо, надо уметь. Большинство людей, увы, этим процессом не управляет. Не успевает научиться.
 
Приходилось слышать мнение, что фильм о Шкловском следовало снять лет пятнадцать назад. Я думаю, прекрасно, что он снят теперь. В нем великий урок: надо уметь помнить, уметь жить, уметь стареть. Сторонясь поучений, руководствуясь только любовью и интересом к данной личности, создатели фильма нам этот урок преподали. Любовь и интерес к личности – как-то неловко повторять это, истина почти банальна, лежит где-то в азбуке искусства. Но, может быть, и азбука иногда забывается? Так или иначе, фильм стал событием, вышел из обычного ряда.
 
Характер мышления Шкловского пленителен, то есть берет в плен. У наших кинематографистов, особенно документалистов, резкая монтажная стилистика 20-х годов сегодня в почете, почти в моде – легко представить, какие соблазны были перед режиссером. А с другой стороны – почему не снять гладкую, так сказать, академическую или "поэтическую" ленту, с милыми переделкинскими пейзажами о почтенном ученом, изучающем Льва Толстого? Ведь и то и другое – правда. Шкловский – и солидный ученый, но он же дерзкий возмутитель литературоведческого спокойствия. Он мастер усложненной метафоры, он приучал нас к ассоциативному ряду и к взрывному монтажу.
 
Фильм построен на понимании и того, и другого, и третьего.
 
Есть в нем такой кадр: молодой реставратор работает в старом соборе. Огромна стена росписи, мала фигурка человека. Но удивительно спокоен ритм его движений. Он осмыслил цель  работы, изучил роспись во всем объеме. Теперь он бережно касается ее кистью. Он подчинен великому, но и великое себе подчиняет.
 
Вот примерно так и создан фильм "Жили-были". Разумеется, это не реставрация, но в каком-то смысле и реставрация тоже. Человеческая память восстанавливает прошлое. Ее нельзя торопить, ей нельзя диктовать. Нужно помочь ее жизни на экране, нужно сохранить ее индивидуальную природу.
 
"Я пишу отрывисто, но не потому, что у меня такой стиль; отрывисты воспоминания". Положим, стиль Шкловского таков почти всегда. Но в воспоминаниях он абсолютно естествен, неожиданно прост, ибо смыкается с разговорной речью высококультурного человека.
 
Писатель не отбирает из своей жизни "значительное", а говоря о значительном, не употребляет общих слов. Общих слов в фильме почти нет, и это прекрасно.
 
Что сказано о Пушкине? Что в квартире на Мойке было бедно; что во дворе стояла незапряженная коляска и лошадей к ней брали, как сегодня берут такси; что невесело было жить поэту, мимо окон которого ездил царь, которому нравилась Натали. Как бы ничего особенного и не сказано. Но на экране важен контекст и интонация. Рядом – мысль о счастье творческого вдохновения. А в интонации – близость к Пушкину, которую не сыграешь, и простота, до которой, наверное, надо дожить.
 
Вообще, классика – как бы канва и динамический подтекст фильма. Русскую культуру  Шкловский воспринимает в ее целостности и длящемся движении. Оттого естественно рядом встают имена: Пушкин – и Тынянов, Гоголь – и Зощенко. Гоголя Шкловский, разумеется, не видел, но вот тут, рядом в 20-х годах была типография, где наборщики хохотали, набирая рассказы Зощенко, - "второй после Гоголя случай"…
 
Средства кино лишь бережно упорядочили строение этого рассказа, не заглушив самого ценного в нем – авторского слова. О слове на телеэкране в данном случае необходимо сказать отдельно. Кажется, телеэкран ждал его – удивительного по лаконизму, неразмытости и резко индивидуальной окрашенности. В иных книгах и фильмах стертые, глухие и слепые слова наступают на наше сознание, и мы сопротивляемся. Речь Шкловского – как подкрепление в этом бою. Старому человеку иногда бывает физически непросто что-то сказать, но он не говорит ничего пустого. Он прилагает усилие и отыскивает точное и свое. И это свое уже не забудешь.
 
В моем детстве, в конце войны, был вечер памяти Маяковского. Ничего, кроме слов Шкловского, я не помню. Он сказал: "Маяковский нас держит". То, что людей должно что-то в жизни держать, узнаешь с годами на собственном опыте. Но чужое точное слово иногда бывает началом познания. Шкловский говорит – и слово подхвачено, живое, объемное, точное, оно отделилось от экрана, ушло к людям, им на помощь.
 
На телевидении есть термин: зрительный ряд. Мол, текст – дело автора, а вот что в кадре, на что будут смотреть – это (иногда только это) – забота режиссера. Говорят, некоторые режиссеры (не говоря об операторах) читают в сценарии только левую половину страницы. В сценарии фильма "Жили-были", кажется, не было левой и правой половины. Слово сомкнуто с изображением, внутренне тяготеет к нему и ощущает ответную тягу. Сам по себе зрительный ряд не особенно оригинален – фотографии, иногда рисунки, кадры хроники. Но на старую фотографии можно смотреть по-разному, а кинохронику использовать топорно, как буквальную иллюстрацию. В режиссуре Ю. Белянкина есть своя пластика – он чувствует слово Шкловского, ритм его речи и ритм времени, о котором идет рассказ.
 
Два слова о ритме времени. Шкловский в молодости пережил "счастливое ощущение перевороченности мира". Из этого ощущения родился, кажется, и его стиль. Режиссер – человек иного поколения, но он пропускает через себя то же отдаленное десятилетиями чувство, ищет ему способ жизни на экране. Некоторая "перевороченность" фильма – отсюда, она органична, она – от Шкловского, от характера человека и его времени. Не от Шкловского – некоторые кадры, похожие на "открытки с видами". Это – совсем иная стилистика, как говорится, из другой оперы.
 
"Была телефонная книжка, - говорит Шкловский. – Я вычеркивал и вычеркивал имена. (Тут пауза). Необходимые имена". Портреты людей возникают на экране, как необходимое, точно в тот момент, когда у нас, зрителей, возникает острая в том потребность. Они жили, они были, были в нашей культуре, сделали ее, отдали ей себя бескорыстно, до конца. Мы хотим их видеть. Они были частью личной судьбы  Шкловского, оттого допустима предельно личная интонация рассказа. Благодаря интонации они и оживают, воскресают на экране, будто это и не фотография, а стоп-кадр: секунда – и дрогнут веки Маяковского и усмехнется Борис Михайлович Эйхенбаум, и встанет со стула подросток в круглых очках в кепочке – Шостакович.
 
На рассказ про Эйхенбаума накладываются кадры хроники – везут страшные санки по улицам блокадного города, осторожно едут машины через Ладогу. Уезжая из Ленинграда, Эйхенбаум привязал на шею портфель с неоконченной рукописью о Толстом. Еще раз показывают лицо этого человека, он улыбается, и – перехватывает горло. Блок, Маяковский, Мандельштам, Тынянов. Есенин… Они проходят перед нашими глазами на этой перекличке, очень разные, но чем-то неуловимо похожие, и вдруг осеняет простая мысль: какие красивые люди!
 
Второй зрительный ряд фильма и основное место его действия – Ленинград. Люди, о которых говорит Шкловский, неотделимы от этого города, а город теперь уже неотделим от них. Он населен их делами, их судьбами, их тенями, от Пушкина до Маяковского. Таким, печально и прекрасно населенным  воспринимает город Шкловский, и режиссер умело связывает в одно целое и архитектуру и человеческие лица, слово о Достоевском и последние видимые следы ушедшего Петербурга. "Мы перечитываем каменную книгу истории - город", - и объектив кинокамеры, не торопясь, листает эти страницы. Их знаешь наизусть, но тут видишь по-новому. Телеэкран с помощью писателя обнаруживает замечательное свойство: открывать новое в знакомом. Ритм деревьев Летнего сада – и слово Маяковского; лицо Блока – и торопливый пух, не тонущий в водах канала; взметенные на рассвете крылья моста, торжественный проход баржи меж ними – и звуки Шостаковича…
 
Когда-то Шкловский говорил, что великому поэту революции искусство нужно было для того, чтобы переделать жизнь. Теперь 84-летний человек говорит с экрана: "Искусство существует не для того, чтобы было легко. Оно существует для того, чтобы не пропустить жизнь". И упорно возвращается к этой же мысли: "Цель искусства – сделать жизнь ощутимой". И еще: "Надо беречь свое прошлое. Надо уметь удивляться тому, что кажется давно известным". Фильм заставляет нас многому удивиться – словам, лицам, домам, памяти.
 
В кадры старой кинохроники мы всегда всматриваемся с жадностью. Что в них особенного? Наверное – жизнь, ее прямая правда, которую искусство сохраняет уже в каком-то своем, преобразованном виде. Фильм "Жили-были" – искусство. Но он – и хроника, и летопись. Пройдут годы, и наши потомки будут всматриваться в лицо человека, который, опершись на тяжелую палку, сидит в зале Тенишевского училища.
 
Фильм, сегодня вышедший на наши телеэкраны как новинка, станет бережно хранимым документом, в котором, к счастью, нет подделки.

Лица

Летопись


© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO