Книга первая. Имена 1958-1971

1958
В день рождения Марджанишвили
 
К 90-летию со дня рождения К. А. Марджанишвили театр, им созданный и носящий его имя, показал «Уриэля Акосту». Играли ученики Марджанишвили. В роли Юдифи в последний раз выступила Верико Анджапаридзе. Тридцать лет назад эта роль принесла ей славу.
Спектакль «Уриэль Акоста» театралы Тбилиси знают наизусть, как мы, допустим, знаем «Три сестры». Споры о режиссерских традициях не обходятся без того, чтобы кто-нибудь не вспомнил: «А евреи в «Акосте»?»
 
Эти легендарные старые евреи действительно были великолепны. Вращение круга извлекает их из-за кулис в тот момент, когда они узнали весть об отступничестве Акосты. Они сидят попарно и возбужденно переговариваются, больше жестами и мимикой. Кто-то встал и застыл над сидящими, как вспугнутая птица. Мелькают в воздухе руки – они то в движении, как крылья, то застывают с растопыренными пальцами, в немом потрясении. Глаза то расширяются от страха, то важно закрываются, как у сонных птиц. Людей немного -  три или четыре пары, – а кажется, что на сцене целая толпа, смешная и жутковатая, бестолковая и фанатичная. Позы, жесты, мимика, гримы сливаются в какую-то странную зримую, пластическую симфонию, захватывающую своими ритмами, переходами, обостренными формами.
 
«Почти оперно-балетная точность, почти партитурная определенность» – так назвал эту особенность режиссуры Марджанишвили Луначарский.
 
Впрочем, это, конечно, только одна сторона его искусства. Ее легче донести через годы, потому что форму вообще легче сохранить, чем неповторимую внутреннюю одухотворенность, которая, как говорят, составляла самое существо режиссуры  Марджанишвили. Присутствие духовного начала огромной силы – вот что сделало его не только реформатором грузинского театра, но и явлением театра мирового.
 
…После бурных проклятий Де Сантоса и крика Юдифи: «Ты лжешь, раввин!» – толпа с воплями покидает сцену. Остаются только Юдифь и Уриэль. И наступает тишина. Лица Юдифи не видно, она медленно поднимается по лестнице и только наверху поворачивает голову. Можно было ожидать всего, но только не той безмятежно-счастливой улыбки, с которой она, только что проклятая раввином и толпой, посмотрела на Уриэля и сказала: «Теперь ты мой, Уриэль…» В этой улыбке была и победа женщины, и ее превосходство, и тот мгновенный союз двоих, который был этой женщиной завоеван и заключен наперекор всем предрассудкам. (В этом моменте было большее – победа человечности, которая всегда шире и больше узконационального.  Кстати, о «широчайшем интернационализме» Марджанишвили  говорил  и Луначарский.)
 
У Верико Анджапаридзе трагический склад лица и тяжелые веки, но тут вдруг что-то разгладило и осветило это лицо, и на нем из-под тяжелых век сверкнули огромные, молодые, сияющие глаза. В эту минуту можно было понять и почувствовать, что режиссура Марджанишвили – это не просто точность и острота рисунка, и не моторность ритма, и не только музыкальная слаженность массовых сцен, а прежде всего и раньше всего высокая одухотворенность, или, выражаясь словами Станиславского, «жизнь человеческого духа», а вспомнив слова самого Марджанишвили – «живость слова» и «живость чувства».  
 
Когда кончился спектакль, Верико Анджапаридзе, обращаясь к зрителям, сказала примерно так: «Мы показали вам лишь осколки прекрасного здания…» Она, конечно, была права, и в этом нисколько нельзя винить актеров. Виновато время, оно не щадит театр – самое хрупкое и недолговечное из всех искусств. Даже кино, способное зафиксировать момент актерского творчества, с годами стареет – мы смотрим многие старые киношедевры, делая скидку на архаику, а театр и вовсе не в силах десятилетиями хранить свои богатства. «Уриэль Акоста» – прекрасный спектакль, ученики режиссера свято сохраняют его контуры. И сейчас многие сцены – и синагога, и свадебные танцы, и разговоры Уриэля с Бен-Акибой отличаются классической выразительностью. Но театр, если он сегодняшний, живой театр, – это когда все заново и в эту секунду. Конечно, этой непосредственности, этой интимной связи сцены с публикой в «Акосте» не было и не могло быть. Были лишь секунды наподобие той улыбки Юдифи, когда вдруг чудом оживало и билось сердце того, прежнего спектакля.
 
Или еще – вдруг, ближе к концу, в роли Спинозы, молоденького ученика Акосты, будущего великого философа, вышла актриса Заира Лебанидзе. Вокруг были мастера, во всеоружии опыта и техники, а Спиноза был просто живым юношей, притом таким (и это самое замечательное), в котором угадывалась личность необычная, оригинальная. Это достигалось не профессиональным мастерством – актриса сейчас на той ступени, когда такое сильное впечатление достигается только одним – талантом, его непосредственным и свободным проявлением. Молоденький Спиноза задавал вопросы и внимательно слушал, и нервничал, и подавлял слезы. В нем было непоказное, внутреннее благородство, нерв и напряженность мысли. Он просто жил на сцене, сейчас, сегодня, заново, в эту секунду, поэтому на сцене возникал живой, сегодняшний театр.
 
Я ничего не знаю о том, кто и как играл Спинозу в «Уриэле Акосте» тридцать лет назад, но, вероятно, это было столь же живо, нервно и искренне, ибо другого не требовал от грузинских актеров их великий учитель.
 
Отрывок из книги

Лица

Летопись

Книга третья. Имена 1987-1999
Книга вторая. Имена 1972-1986

© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO